?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Originally posted by kykolnik at Изобразительное искусство СССР. За чтением.
Целый день живу с Анастасией Ивановной. Она и подвигла... О том времени, когда мы были ещё самой читающей страной в мире, а книга была лучшим подарком, и источником знаний. По утрам дорога на лекции занимала 40 минут, и всё это время не только я не выпускала книгу из рук, но и пассажиры в пределах видимости. До сих пор считаю лучшим подарком альбом с репродукциями Энгра, подаренный любимым преподавателем Тамарой Денисовной.

Сегодня по данным ФОМ самая читающая аудитория - молодые женщины. Но 44% респондентов в принципе не читают и не прочли ни одной книги за год. Источник их знаний - телевизор...




Хабаров Валерий Иосифович (Россия, 1944) «Антикварный отдел» 1976




Фаттахов Лотфулла Абдульменович (Россия, 1918-1981) «Книгоноши» 1960




Грабарь Игорь Эммануилович (Россия, 1871 - 1960) «Портрет К.И.Чуковского» 1935

+34 art picture...Collapse )


Originally posted by kykolnik at Изобразительное искусство СССР. За чтением... 4
Я уже как-то писала, что свой день без книги не представляю. Это чистая правда. Читаю много. В последнее время чаще женскую качественную прозу с плотным, живописным, многослойным текстом Елены Чижовой, Марины Степновой, Гузель Яхиной. И, конечно, хороший детектив, о котором Донна Тартт сказала, что «хороший — это не "кто убил", а "почему убил"». В данный момент одновременно «Зов кукушки» из трилогии Роберта Гэлбрейта (псевдоним Джоан Роулинг); «Тобол. Много званых» земляка Иванова, и «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары.


А что Вы читаете? Непременно поделитесь!


Шегаль Григорий Михайлович (1889-1956) «Снова за книгу» 1948



Кацман Евгений Александрович (1890-1976) «Интересная книжка» 1935



Коровин Ювеналий Дмитриевич (1914-1991) «За книгой»

+30 картин...Collapse )


Originally posted by mariana_aga at Оцифрованные кулинарные книги в хронологическом порядке 1400е-1700е

Откуда Василий Левшин взял идею названия и скопировал содержание своего словаря? Из книги, опубликованной в Париже за 30 лет до того: Dictionnaire portatif de cuisine, d’office, et de distillation; contenant la maniere de préparer toutes sortes de viandes. Paris, Vincent, 1767.

В этой записи перечислено то, что уже оцифровано в коллекции Кулинарного Ларца и в коллекции редких книг по Гастрономии библиотеки Конгресса США по периоду с 1400х по 1799.

Я столкнулась с тем, что многие книги, опубликованные в России до революции были переводами иностранных книг и при чтении их я обнаружила несколько проблем: (1) неточные переводы рецептур с искажением смысла исходного рецепта, (2) отсутствие указания источника, (3) русские рецептуры в тексте вперемешку с иностранными - русские пряники вперемешку с французскими слойками и т.п.  Это есть уже у Левшина и предшествующих ему русских авторов конца 1700х. Особенно эта проблема обостряется в 19 веке, когда произошел настоящий взрыв числа публикаций по кулинарии. Наличие двух параллельных списков в хронологическом порядке позволяет быстро отыскать кто кому предшествовал и кто у кого что стырил и каков точный исходный рецепт, правильные пропорции и технология.

Read more...Collapse )
Originally posted by rikki_t_tavi at Закончила читать книгу про Скривенер
Дочитала на этой неделе книгу с мануалом для программы для писателей Скривенер (Scrivener For Dummies, автор Gwen Hernandez)

Параллельно потихоньку грузила в программу тексты и создавала структуру книги. Поняла, что мне так нравится в этой программе. Я как-то даже спрашивала тут  в посте - как бы сделать из текстов небольшое подобие базы данных, чтобы можно было сортировать и выбирать по какому-то признаку. Так вот, в Скривенере это отлично сделано. Текст там можно видеть целиком, а можно небольшими кусочками с монотемой. И при этом эти кусочки можно набирать самыми разными способами. Например в романе - только куски, где участвует какой-то герой. Или в моих текстах - все, где содержатся описания упражнений, пусть из разных областей. И тгда программы выберет только это из всей рукописи - и дальше можно каждый кусок в выборке отдельно обрабатывать, а можно увидеть сплошным текстом.

Тогда  в романе у вас будет выборка всего, что происходило только с этим героем - и можно проверить последовательность в изображении - везде ли он одет верно, не перепрыгнул ли в другое место в одной и той же сцене, сохраняется ли его настроение - много что еще, правда, можно проверить? А в моих текстах - посмотреть, что у меня в наличии, куда можно вставить то или иное упражнение, одинаково ли выглядят описания всех упражнений по структуре - и все такое.

У каждого кусочка текста  может быть куча тэгов и метахарактеристик, по всем ним можно тексты фильтровать и делать выборки. Ну и можно простым поиском по слову тоже выбирать все куски текста про это. Можно выбирать тексты по их сделанности - например только те, где еще не было первого редактирования. Не тыкаться по всей рукописи в поисках, где уже причесал, а где нет - а сразу получить список непричесанного, оставшегося на этот день.

Плюс мне нравится возможность к каждому куску текста прикладывать кучу информации, которая связана с ним и видна в том же окне, но никак не входит в текст сам - краткое описание, что хочется тут описать и упомянуть, любые попутные идеи и наброски,  состояние рабочее этого текста - на какой стадии написания-редактирования он,  всякие нужные ссылки - тексты в интернете, страницы с книгами, упоминаемыми, обсуждения, которые нужно прочитать и они добавят материала.

В общем в добавок к удовольствию от самого писательства еще и удовольствие от игры во всю эту организованность. Я очень люблю всякие технологичные приемы и организацию процесса разумными и интересными способами. Это явно было видно по организации работы над Гликерией:) А тут уже много готового. Спасибо всем, кто мне его насоветовал!

Это вот фирма, которая его производит - Literature&Latte. Даже название у них очень милое, правда?:)
Я купила свой на Амазоне - мне так удобнее. Виндосовский сейчас почему-то у них не в наличии. А маковский есть. Изначально программа разрабатывалась под мак, так что там и возможностей чуть больше и вид понаряднее. Но мне хватает.

А профессиональные блогеры там и посты пишут! Тоже удобно - можно неторопливо собирать информацию, наброски, ссылки, подбирать картинки, складывать скопированные сведения. Редактировать и писать в любое удобное время, никаких отложенных постов, никаких сроков - все лежит спокойно, пока работаешь, все заготовки видны, все тексты для работы открываются одним кликом.

(Но единственное предупреждение - программа вся заточена под английский язык, не все возможности работают с русскими текстами - у меня, например, всякие разнообразные импорты текста проходят с глюками. На обычную работу с текстом - писание и редактирование это не влияет. Ну и все возможности и мануалы на английском - чтобы первоначально разобраться, где что, нужно язык знать хоть немного)

Это диванчик, отведенный у меня для чтения:)
Чтение дня - книга про программу для писателей.

Елена Ширман "Ненайденному адресату"

http://www.liveinternet.ru/users/4815466/post330225697/

Понедельник, 07 Июля 2014 г. 21:39 + в цитатник
Цитата сообщения ЕЖИЧКАИстлеет лист. Умрут слова и даты,
Но звезды, замыслы и бытие само
Останутся, как вечное письмо
Тебе - ненайденному адресату.

22 (443x594, 548Kb)
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Е Л Е Н А Ш И Р М А Н

Ненайденному адресату

Елена Ширман относится к числу давно и прочно забытых поэтов, имя и творчество которых знакомо даже не всем филологам. Но мне очень нравятся её стихи, в них ощущается, на мой взгляд, огромный потенциал. Она была не просто талантлива, она была необыкновенно интересным человеком, личностью, которой было тесно в своём времени. Мне так кажется и так я её чувствую.

О чём её стихи? "О Родине и о себе". И если "о Родине" - достаточно ясно и доступно, то "о себе" требует отдельного рассказа. В середине 30-х годов, работая консультантом в пионерских изданиях, Ширман переписывалась с начинающими авторами. Стихи одного из них произвели на неё сильное впечатление и показались неординарными и талантливыми. Юношу звали Валерий Марчихин и между 15-ти летним поэтом и 29-ти летней журналисткой завязалась переписка. Были даже две встречи в 1939 году - в станице Лабинской и в Полтаве, где Валерий служил в армии, а всё остальное - письма и стихи Елены об этой любви.

Их переписка продолжалась шесть лет. Валерий погиб в самом начале войны, летом 1941 года, но Елена о его смерти так и не узнала.

В официальных источниках обычно сообщаются следующие факты биографии Елены Ширман: окончила библиотечный техникум и в 1933 году ростовский пединститут, с 1937 года и по 1941 год училась в московском литинституте . В эти же годы сотрудничала с ростовской газетой "Ленинские внучата", была литконсультантом газеты "Пионерская правда". Печататься начала довольно рано - в 1924 году, в ростовских и московских изданиях. С начала войны вернулась домой в Ростов к родителям, была редактором агитгазеты "Прямой наводкой". В 1942 году вышел первый сборник стихов. В июле 1942 года во время отступления из Ростова, попала в плен. При ней находился редакционный материал, неизданные номера газеты. В августе 1942 года вместе с родителями была расстреляна в числе других приговорённых в станице Пролетарской Ростовской области.

Подробности её гибели стали известны только спустя более двух десятилетий после окончания войны. Человек, рассказавший о последних днях жизни Елены, сумел сохранить дневник, находившийся при ней во время ареста.Стихи из этого дневника вошли в сборник "Жить!", который вышел в 1969 году - единственный послевоенный сборник поэзии Елены Ширман - крошечным тиражом в 10 тыс. экземпляров.

Жить!

Из поэмы "Невозможно"

Разве можно взъерошенной мне истлеть,
Неуемное тело бревном уложить?

Если все мои двадцать корявых лет,
Как живые деревья твердят: - жить!

Если каждая нить на моей башке
К солнцу по-своему тянется,
Если каждая жилка бежит по руке
Неутомимым танцем!

Жить! Изорваться ветрами в клочки,
Жаркими листьями наземь сыпаться!
Только бы слышать артерий толчки,
Гнуться от боли, от ярости дыбиться.

1930 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Путь сквозь сосны

Я думать о тебе люблю.

Когда роса на листьях рдеет,
Закат сквозь сосны холодеет
И невесомый, как идея,
Туман над речкою седеет, -

Я думать о тебе люблю.

Когда пьяней, чем запах винный,
То вдруг отрывистый, то длинный,
И сладострастный, и невинный,
Раздастся посвист соловьиный, -

Я думать о тебе люблю.

Ручей, ропща, во мрак струится.
И мост. И ночь. И голос птицы.
И я иду. И путь мой мнится
Письмом на двадцати страницах.

Я думать о тебе люблю.

1939 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Ненайденному адресату

Писать тебе. Писать всю ночь. И знать,
Что голос мой тебе не нужен,
Что день твой мал и до минут загружен,
И некогда тебе стихи мои читать.
И все-таки писать. И думать - вероятно,
Ты переехал, ты уже не там,
И дом не тот и улица не та,
И мой конверт ко мне придёт обратно,
И буду почерк свой в тоске не узнавать,
И, запинаясь, ставить знаки препинанья,
И буквы обводить, и плакать - от сознанья,
Что не найду тебя.

И все-таки опять,
Весь день, всю ночь - пускай бесцельно это -

Я не могу не ожидать ответа.
Всегда, всю жизнь не в силах променять
Ни на какие сытые забавы,
Голодное, но радостное право -
Мечтать, надеяться и безнадежно ждать.

Истлеет лист. Умрут слова и даты,
Но звезды, замыслы и бытие само
Останутся, как вечное письмо
Тебе - ненайденному адресату.

1939 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Проводы

Я буду слушать, как ты спишь. А утром
Пораньше встану, чаю вскипячу,
Сухие веки второпях напудрю
И к вороту петлицы примечу.

Ты будешь, как всегда: меня шутливо
"Несносной хлопотуньей" обзовешь,
Попросишь спичку. И неторопливо
Газету над стаканом развернешь.

И час придет. Я встану, холодея,
Скажу: "Фуфайку не забудь, смотри''.
Ты тщательно поправишь портупею
И выпрямишься. И пойдешь к двери.

И обернёшься, может быть. И разом
Ко мне рванёшься, за руки возьмёшь.
К виску прильнёшь разгорячённым глазом.
И ничего не скажешь. И уйдёшь.

И если выбегу и задержусь в парадном,
Не оборачивайся, милый, уходи.
Ты будешь биться так же беспощадно,
Как бьётся сердце у меня в груди.

Ты будешь биться за Москву, за звёзды,
За нынешних и будущих детей.
Не оборачивайся. Слишком поздно.
И слёз не видно на щеке моей.

1939 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Приезд

Состав, задыхаясь, под арку влетит,
Навстречу рванутся и окна, и гомон,
И холод, и хохот. И кто-то навзрыд
Заплачет. И всё это будет знакомо,
Как в детстве, в горячке.
Ведь так на роду
Написано мне по старинной примете -
И то, что тебя я опять не найду,
И то, что меня ты опять не встретишь.
И лица. И спины. И яркий перрон.
И кто-то толкает меня. Громогласен
Гудок паровозный. И это не сон,
Что нету тебя. И приезд мой напрасен.
Клубясь и вращаясь, прокатит вокзал,
Сверкание залов и темь коридоров.
И площадь пуста. И фонарь, как запал,
Мигнёт, поджигая покинутый город.
И площадь взлетит, как граната, гремя,
И хлынут осколки разорванных улиц.
...Кто-то с панели поднимет меня
И спросит заботливо:
"Вы не споткнулись?"

1940 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Детям

Всё резче графика у глаз,
Всё гуще проседи мазня,
А дочь моя не родилась,
И нету сына у меня.

И голос нежности моей
Жужжит томительно и зло,
Как шмель в оконное стекло
В июльской духоте ночей.

И в темноте проснувшись, вдруг -
Всей грудью чувствовать - вот тут -
Затылка невесомый пух
И детских пальцев теплоту...

А утром - настежь! - окна в сад!
И слушать в гомоне ветвей
Не выдуманных мной детей
Всамделишные голоса.

1940 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Поэзия

Из цикла "Стихи о завтрашних стихах"

Пусть я стою, как прачка над лоханью,
В пару, в поту до первых петухов.
Я слышу близкое и страстное дыханье
Ещё ненапечатанных стихов.

Поэзия - везде.Онав торчит углами
В цехах, в блокнотах, на клочках газет -
Немеркнущее сдержанное пламя,
Готовое рвануться и зажечь,
Как молния, разящая до грома.
Я верю силе трудовой руки,
Что запретит декретом Совнаркома
Писать о родине бездарные стихи.

1940 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Твоя дочь

Ты её назовёшь - Л е о ч е .
Она влезет к тебе на колени,
Тронет пальцем мягкие искры
На твоём подбородке и скажет:
"Ты небритенький, папа Валя".
Её волосы цвета печёных каштанов,
Точно взвитые светлым ветром,
Будут пахнуть травой и солнцем,
А глаза в пушистых ресницах
От отца унаследуют ясность
И суровую нежность к людям.
Ты ей будешь рассказывать сказки
О кудрявом розовом море,
О блуждающих аргонавтах,
О затерянной Терре Фонтане...
Она вырастет тонкой и смуглой,
Молчаливой и непослушной,
Она будет лазать по крышам,
Рвать подол и царапать колени,
И глядеть на далёкие звёзды,
На высокую синию Вегу,
И выдумывать новую рифму.
Она в шкаф твой полезет без спроса
И найдёт пачку старых писем,
Дневники в потёртых тетрадях
И стихи в домашних изданьях.
Она будет читать их жадно,
Перечитывать каждую строчку.
Будет грезить, любить и плакать,
И смеяться вместе со мною.
Я её никогда не увижу,
Никогда не возьму на колени,
И щеки моей не коснутся
Её волосы цвета печённых каштанов,
Точно взвитые светлым ветром,
И глаза в лучистых ресницах,
От отца перенявшие ясность
И суровую нежность к людям -
Никогда на меня не глянут.
Но она прочтёт моё сердце,
И она меня не осудит,
И от всяческих "антиулыбок"
Защитит меня и согреет
Непокорная твоя дочка,
Мой далёкий верный читатель -
Голубая твоя Л е о ч е .

1941 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Возвращение

"Жди меня и я вернусь,
Только очень жди..."
К. Симонов

Это будет, я знаю...

Нескоро, быть может, -
Ты войдешь бородатый,

сутулый,

иной.
Твои добрые губы станут суше и строже,
Опалённые

временем

и войной.

Но улыбка останется.

Так иль иначе,
Я пойму - это ты.

Не в стихах, не во сне.
Я рванусь,

подбегу.

И наверно, заплачу,
Как когда-то, уткнувшись в сырую шинель...

Ты поднимешь мне голову.

Скажешь:

"Здравствуй..."
Непривычной рукой по щеке проведёшь.
Я ослепну от слёз,

от ресниц

и от счастья.
Это будет нескоро.

Но ты - придёшь.

1941 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удается всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,

как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма.
Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.…
Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и веселых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает недобрая

"антиулыбка",
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, —

не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь,

как всё чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть.
И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мешает мне спать и умереть.

… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые

с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть твоим именем:
Все цветы, все травы,

все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)

... Как в объёмном кино,

ты сходишь ко мне с экрана,
Ты идешь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
... Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние,

и мне ничего больше не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
... Я могла бы пройти босиком до Болграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твое сердце,
Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят.

Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой

поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941 год
212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Я живу

Я живу без тебя.
В неуютной квартире.
Среди шумных соседей и облупленных стен.
Я одна в этом плохо проветренном мире.
Это быт.Это дом.А похоже на плен.
Я взбираюсь под утро на подоконник,
Прижимаюсь к стеклу и царапаю мел.
Я старею - от слёз, от свирепых бессонниц,
От неконченных писем, стихов и новелл.
Это трудно.
Но всё это только снится.
Мир совсем не такой, если снять мишуру,
Если вспомнить пронзённые солнцем ресницы.
Ты со мной.Ты во мне.Я с тобой говорю.
Ты меня не ругаешь за отсутствие пудры,
За немодные платья, за мечты о тебе...
Ты меня понимаешь, спокойный и мудрый
(Не такой, как в Полтаве, а как был на Лабе).
Улыбаются умные, добрые губы,
Светло-русая прядь закрывает висок.
Я тебе называю:"Аэро, любый..."
Ты меня - полушёпотом:"Еленок..."
И становится мир и просторным и светлым.
Ты мне волосы гладишь
Не во сне.Наяву.
Мы стоим над обрывом.От холодного ветра
Ты меня защищаешь.
Потому я живу.

1942 год

Елена Ширман "Последние стихи"


Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,
как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
… Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает
недобрая «антиулыбка»,
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё
чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.

… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне
с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
… Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше
не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941


212222a5da18 (249x14, 2Kb)
Елена Ширман "Жить!", стихи, "Советский писатель" Москва 1969 год
J.S. Bach, Siciliano in G minor - Wilhelm Kempff, piano
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B8%D1%80%D0%BC%D0%B0%D0%BD,_%D0%95%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B0_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0
Воспоминания Н.Б.Бакулиной о Елене Ширман http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m15/4/art.aspx?art_id=954


Довольно часто в русском интернете путают крупчатку с семолиной, а семолину с манкой. То, что семолина - НЕ МАНКА, по крайней мере, не манка в привычном смысле слова, не тот продукт, из которой наши мамы нам варили кашу, я уже писала.

Теперь я хочу показать разницу между крупчтаткой и семолиной. Я сделала фотографии сильной муки (она слева), семолины (в центре), крупчатки (справа).
Read more...Collapse )

 

У меня немаленькая кулинарная библиотека, но поваренные книги по испанской кухне куплены давно и несколько лет не обновлялись. Так что, обзор мой, как в первом посте, довольно личный и не описывает новинки, а скорее некий статус кво.

Книги об испанской кухне в моей библиотеке - целиком книги на испанском языке. Я никогда не покупала книги на других языках, но иногда просматривала в магазинах книги по-французски и по-английски, и рецепты там были нередко фантастическими. Как впрочем, бывает и с рецептами из русского интернета. Должна отметить, что рецепты наших френдесс – Юлиjulia_bcn и Машиmaria_selyanina, всегда казались мне совершенно достоверными и точными.

Люда mariana_aga сказала мне, что вышла книга моей любимой Клодии Роден об испанской кухне. Я специально выбралась в английский книжный магазин посмотреть на нее, но ее там не оказалось в тот момент. На рождественских каникулах постараюсь снова выбраться и тогда решу, нарушить ли испанскую лингвистическую монополию или нет.

 

Главные книги по испанской кухне  - это книга Simone Ortega «1080 recetas de cocina» и старая, но по-прежнему популярная книга, написанная Ana María Herrera: «El manual clásico de cocina».  Они сравнимы с "Книгой о вкусной и здоровой пище" в ее новом, скажем, семидесятых-восьмидесятых годов издании (Симоне Ортега), и классическом сталинском (Ана-Мария Эррера). Мне книга Эррера кажется аутентичнее, точнее и интереснее, чем книга Ортеги (с "Книгой о вкусной и здоровой пище" у меня такие же отношения). Это действительно повседневная кухня  испанской хорошей хозяйки. Про книгу "1080 рецептов" одна моя мадридская подружка Вики непочтительно отзывалась, что, мол, вот рецептов 1000, а как какой-то нужен, то его там и нет. Это, конечно, преувеличение, но что-то в этом есть. Действительно, стандартный набор общепринятых блюд в книги Эррера представлен лучше.

Read more...Collapse )

Разговоры

Лет ...дцать читала я книгу о культурном переломе семнадцатого века. Речь там шла, среди много другого, и об искусстве разговора. Цитировались трактаты того времени, в которых настоятельно советовалось соглашаться с мнением собеседника, поддакивать ему во всем и не высказывать своего мнения, пока хорошенько не разберешься, что на эту тему думает твой собеседник. Следование этим правилам, как и другие приемы - полагалось делать комплименты, вообще говорить очень приятные вещи, - автоматически превращало человека в умного и приятного собеседника, компании которого люди искали. Я прочла и задумалась.

Мне казалось, что рецепт книги просто превращал одного из собеседников в неискреннего льстеца, и лишал его партнера всякого доступа к его настоящей личности, к  его внутреннему миру, к его мыслям и чувствам. Общения этот способ не предлагал, воспроизводилась лишь фикция общения. Оба собеседника не выходили из своего одиночества, но один из них испытывал иллюзорную радость, что его понимают, что ему сочувствуют, в то время, как другой отстраненно и рационально препарировал его чувства и мнения, чтобы точнее имитировать их. Был в этом ощутимый налет обмана.

Тут я вспомнила, что и впрямь в латинских странах - Испании, Италии и Франции - есть некий политес общения. В отличии от России или Германии, воспитанные люди свое мнение высказывают осторожно, дипломатично, прямо наперекор собеседнику не идут. Но все же говорят, что думают, правда, часто надо знать особый язык интонаций, жестов, идиоматических выражений, чтобы правильно проинтерпретировать высказывание. То, что незнакомому с этим языком человеку может показаться "да", на самом деле "нет".

Но к полному и безоговорочному поддакиванию отношение все же однозначно отрицательное. В Испании говорят: dar la razón, como a un tonto - поддакивать, как дурачку.

Мое собственное отношение, пожалуй, близко к этому. Я поддакиваю и однозначно соглашаюсь только, если я к собеседнику не отношусь всерьез, не уважаю. Если же я человека воспринимаю серьезно, я говорю свое мнение, спорю и не соглашаюсь полностью или частично, если нужно. Мне кажется, что человеку действительно интересно обсудить вопрос, узнать разные точки зрения. Мне кажется, что человеку действительно интересна я, как мне интересен он. Моя жизнь в Испании научила меня стараться делать это поосторожнее, дипломатичнее, а не лезь напролом. Я стараюсь, но здесь мне еще учиться и учиться, хотя кое-чему я уже научилась.

Но общение в ЖЖ, чтение других журналов как бы опровергает то, чему я научилась. Многие - мне кажется, большинство - ищут простого одобрения и подтверждения их мысли, стирают или закрывают комментарии несогласных, даже если они выражены в мягкой, необидной форме. Мне это страшно интересно, потому что захватываеще интересно понять, как действует такая сложная и такая важная сфера, как человеческая коммуникация, на самом деле. Может, и впрямь, прав автор трактата семнадцатого века, а я  столько лет заблуждалась?

А что вы думаете на эту темы? И как организовано общение в странах, где вы живете? Мне очень интересно, расскажите, пожалуйста!

Profile

eliabe_l
eliabe_l

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow