eliabe_l (eliabe_l) wrote,
eliabe_l
eliabe_l

Почему СССР выиграл Вторую Мировую войну. О советской экономике и либеральных реформах 1990х.

0 лет назад, 5 марта 1946 года, Уинстон Черчилль, в ту пору уже бывший премьер-министр Великобритании, произнес в американском городе Фултоне речь, которую считают объявлением холодной войны. Черчилль заявил, что установление «железного занавеса» привело к идеологическому разделу Европы, и призвал сплотиться для противостояния коммунистической угрозе.

Сталина это выступление не застало врасплох, ибо о необходимости готовиться к новой войне он заявил еще месяцем ранее. В своей речи на предвыборном собрании избирателей 9 февраля 1946-го советский лидер подчеркнул: «Нам нужно добиться того, чтобы наша промышленность могла производить ежегодно до 50 миллионов тонн чугуна, до 60 миллионов тонн стали, до 500 миллионов тонн угля, до 60 миллионов тонн нефти. Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей».

Черчилль, конечно же, понял, что на самом деле имел в виду Сталин. По опыту прошедшей войны ему было известно: чем больше производится топлива и металла, тем значительнее объемы оружия, которое можно произвести. Еще лучше это знал Сталин. Ведь несмотря на колоссальный урон, понесенный Красной армией в результате вторжения гитлеровских войск, советская промышленность произвела вооружения намного больше, чем германская.

Более высокая производительность советской промышленности по сравнению с германской объяснялась эффективностью системы мобилизационной подготовки в Советском Союзе. В основу ее еще с конца 1920-х годов была положена соответствующая американская модель, предусматривавшая, что производство вооружения базируется прежде всего на использовании технологий, пригодных для выпуска как военной, так и гражданской продукции. К примеру, трактора и автомобили конструировались так, чтобы их основные узлы и детали можно было использовать в танках и самолетах. Немецкий же подход предполагал создание специализированных военных производств. Война подтвердила преимущества американо-советской модели. (...)



Широко распространено мнение, что российское руководство унаследовало от Советского Союза разоренную страну. В действительности же России достались огромные материальные ценности, и именно за счет этого наследства, а вовсе не благодаря «высвобожденной энергии рынка» появились и валютные запасы государства, и полные прилавки, и многомиллиардные личные рублевые состояния, и даже пара десятков миллиардов долларов в чулках и матрасах простых россиян.

Все это оказалось лишь следствием стихийного вовлечения в рыночный оборот так называемых государственных резервов, накопленных СССР за долгие годы интенсивной подготовки экономики к войне.

Они накапливались прежде всего в виде запасов продовольствия, медикаментов, топлива, металлов, лесоматериалов, оборудования, железнодорожных рельсов, подвижного состава и т. п. Кроме того, создавались собственно мобилизационные запасы – сырья, оборудования, комплектующих изделий, – предназначавшиеся исключительно для производства конкретных образцов вооружения и хранившиеся на предприятиях, призванных выпускать данные вооружения в случае мобилизации.

Объемы запасов соответствовали мобпланам, предусматривавшим выпуск в первый же год мобилизации десятков тысяч танков, самолетов, миллионов тонн боеприпасов и пр. И хотя они рассчитывались не в денежном выражении, а в физических величинах – танках, штуках и др., их стоимость составляла десятки миллиардов долларов.

Еще одним, полуофициальным, а зачастую и просто неофициальным, способом накопления материальных резервов в экономике было создание директорами промышленных предприятий собственных, не учтенных государством запасов, в частности, сырья, топлива, инструментов на черный день.

Основные же доставшиеся России мобилизационные ресурсы – это производственные мощности, созданные на случай войны в сырьевых и базовых отраслях промышленности. Хотя «оборонка» всегда имела приоритет в доступе к людским и материальным ресурсам, основные инвестиции шли все же не в оборонную промышленность, а на развитие базовых отраслей и сырьевого сектора и обслуживающего их транспорта. Если в 1960-х – начале 1970-х годов доля инвестиций в ТЭК составляла 10%, то в 1980-м он стал поглощать 12%, а в 1986–1990 годах – 14% от их общего объема. На долю транспорта к середине 1980-х пришлось 12,4% общего объема инвестиций, в то время как в 1960-х – начале 1970-х годов этот показатель находился на уровне 10%. По производству титана СССР опередил все страны мира, вместе взятые. Рост инвестиций в сырьевые и базовые отрасли происходил, естественно, в ущерб другим производствам, и прежде всего выпуску потребительских товаров. В результате спрос на последние, сравнительно сбалансированный вплоть до 1970-х годов, перестал удовлетворяться за счет собственного производства. Бывший первый вице-премьер Советского Союза Владимир Щербаков так описывал сложившуюся во второй половине 1980-х ситуацию: «Продукт конечного потребления – попросту говоря, товары на прилавках – составлял лишь около 20% валового внутреннего продукта СССР... 80% наших рабочих производили промежуточные продукты, которые непосредственно в народное потребление не идут, – руду, металл, уголь и прочее, а также вооружение. Человек производил танк и получал зарплату, на свои деньги хотел купить товар, но он не произвел этот товар».

Попытки компенсировать импортом нехватку потребительских товаров вызывали еще большую разбалансированность экономики. Импорт зерна, а затем и ширпотреба, начавшийся в 1970-е годы и в свою очередь стимулировавший экспорт нефти и газа, противоречил самой модели советского военного хозяйства, которая изначально разрабатывалась как замкнутая и самообеспечивающаяся. В результате возникали розничные «дефициты», стабильность цен сменилась на их рост, а на место предельно жесткой монетарной политики пришли денежная эмиссия и обесценивание рубля.

С началом перестройки и большинство экономистов, и политики, и средства массовой информации принялись объяснять все беды нашего хозяйствования непомерными тратами на вооружения. Но официальные данные Госплана свидетельствуют о том, что в конце 1980-х в оборонной промышленности было занято 9,5 млн человек из 130 млн занятых в советской экономике. По некоторым оценкам, только один металлургический комплекс потреблял больше ресурсов, чем вся военная промышленность.

Ошибочный диагноз неминуемо означает неадекватное лечение. Объявив военно-промышленный комплекс (ВПК) виновным в расстройстве экономики, Михаил Горбачёв решил сократить закупки вооружения (на 10–20%) и приступить к конверсии «оборонки». Но все мощности, высвободившиеся в результате сокращения закупок оружия, были тут же переведены в разряд мобилизационных и тем самым омертвлены. Что касается принятой в декабре 1990-го пятилетней программы конверсии, она предусматривала создание при предприятиях ВПК новых мощностей по производству гражданской продукции (40 млрд рублей на производство новой продукции и 36 млрд рублей на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, НИОКР), то есть выделение новых ресурсов в и без того разбалансированной и страдавшей от «дефицитов» экономике, причем в итоге планировалось всего лишь удвоение производства гражданской продукции на предприятиях ВПК. Однако самым неудачным шагом Горбачёва, пожалуй, стал подписанный им 16 мая 1991 года указ «О неотложных мерах по обеспечению стабильной работы базовых отраслей народного хозяйства», запрещавший забастовки на предприятиях угольной, нефтяной, газовой, химической и нефтеперерабатывающей промышленности и требовавший привлечения зачинщиков забастовок к ответственности. Тем самым Горбачёв добился еще большей стабилизации в производстве продукции, и без того не находившей сколько-нибудь рентабельного сбытa. (...)
оветская экономика представляла собой пирамиду, в основании которой лежали, как их называл академик Ярёменко, «низкокачественные ресурсы» – сырье и продукция базовых отраслей (уголь, сталь, алюминий и т. п.), а также неквалифицированная рабочая сила. На вершине этой пирамиды находились передовые технологии, конструкторы, инженеры и рабочие высокой квалификации, то есть «высококачественные ресурсы». ВПК же являлся хорошо отлаженным механизмом по преобразованию низкокачественных ресурсов в высококачественные, но предназначенные исключительно для военных нужд.

В одночасье пирамида была перевернута. Открытие границ для вывоза сырья позволило быстро снять проблему его перепроизводства. Завещанные Сталиным и приумноженные последующими правителями СССР мобилизационные запасы были попросту выброшены на мировые рынки. Именно на распродаже подвернувшихся под «умелую» руку мобзапасов сколотили свои капиталы первые олигархи.

Бездумно выбросив за борт наш ВПК, мы потеряли не только способность к созданию новых вооружений, но и место в постиндустриальном мире. Ведь как подчеркивал Юрий Ярёменко, в советском ВПК были сконцентрированы основные составляющие современной экономики: постоянно воспроизводимый высокий уровень образования, развитая прикладная и фундаментальная наука, мощные транспортные и энергетические системы, крупные заделы в технике и технологии, сосредоточенные в оборонном комплексе. Благодаря ВПК в стране возникла и утвердилась и некая совокупность норм и ценностей буржуазного общества: конкуренция наемных работников за привлекательные рабочие места, престиж образования и квалификации. Таким образом, наш госкапитализм («реальный социализм») во многих отношениях сближался с западным капитализмом.

Реформаторы начала 1990-х утверждают, что иного пути просто не существовало. Но это не так. Наиболее известной и детально проработанной из альтернативных программ была программа академика Ярёменко, занимавшего с мая 1991 года пост экономического советника президента Михаила Горбачёва. Ученый полагал, что «трансформировать военную мощь в экономическую» надо путем направления в гражданские отрасли качественных ресурсов, генерируемых ВПК. Инструментом такой трансформации он считал конверсию оборонной промышленности. «Смысл конверсии, – утверждал Ярёменко, – не в том, чтобы использовать оборонные предприятия для производства гражданской продукции, а в том, чтобы попытаться использовать ресурсы, сконцентрированные в оборонном секторе, для реструктурирования всей нашей экономики».

«Специальное оборудование и специальные технологии, которые сейчас имеются в оборонном секторе, конечно же, нужно в основном выбрасывать (как это делали американцы после войны. – В.Ш.),
потому что ни на что, кроме изготовления оружия, они не годны». При этом Ярёменко считал необходимым жестко отделить военное производство от гражданского. «Перевод на гражданскую продукцию, – писал он еще в августе 1990-го, – должен осуществляться целочисленно (выделено Ю. Ярёменко. – В.Ш.), а не лоскутно». Важнейшим условием успешной конверсии Юрий Ярёменко считал отказ от мобилизационных мощностей и проведение политики экономической автаркии для того, чтобы на переходном этапе оградить конвертируемые предприятия от внешней конкуренции.

Автор этих строк в бытность свою заместителем председателя Государственного комитета РСФСР/РФ по оборонным вопросам отвечал за вопросы конверсии. В интервью газете «Демократическая Россия» я предлагал использовать для целей конверсии мобилизационные запасы и доказывал, что в Советском Союзе имеются «идеальные условия для быстрой и радикальной конверсии». Это интервью заметил Роберт Нейтон, отвечавший в годы Второй мировой войны сначала за мобилизацию, а позже – за реконверсию американской экономики, и поддержал мои высказывания. Нейтон не сомневался, что на конверсию советского ВПК достаточно полутора – двух лет, и выразил готовность выступить консультантом. Он также рассказал, как после войны в Корее он и его консультационная фирма Nathan Associates в течение 10 лет занимались по поручению ООН восстановлением полностью разрушенной корейской экономики. По сравнению с той задачей, заметил он, конверсия советской «оборонки» – сущие пустяки. Приехать в Москву и поделиться опытом американской реконверсии вызвался тогда и первый заместитель министра обороны США Доналд Этвуд.

В статье «О конверсии с оптимизмом», опубликованной в «Демократической России» 3 ноября 1991 года, я предлагал несколько первоочередных шагов. Во-первых, ввести временный мораторий на производство вооружений, благодаря чему сразу произойдет колоссальное высвобождение техники, ресурсов, топлива, электроэнергии и т. д. Во-вторых, изменить всю систему мобилизационной подготовки, сделав ее добровольной для предприятий. Наконец, все предприятия должны выйти из-под опеки министерств, стать по-настоящему экономически самостоятельными.

Разумеется, объявить мораторий на производство и экспорт оружия я предлагал не по пацифистским мотивам, а исходя из того, что руководство предприятий ВПК было озабочено прежде всего проблемой собственного выживания, а не проблемами развития гражданского сектора экономики. Чтобы убедить их в необходимости полной конверсии, следовало продемонстрировать, что возврата к старой привычной жизни не будет. То есть подвергнуть «шоковой терапии» ВПК, а не население, как сделал Егор Гайдар.

Зная о высокой степени засекреченности в сфере мобилизационной подготовки, я с самого начала работы в правительстве полагал, что единственный способ хоть как-то просветить российское руководство о реальном положении дел с мобподготовкой у нас и на Западе – это наладить диалог по данному вопросу путем проведения международных переговоров по типу Венских переговоров о разоружении. Составленная мною докладная записка с таким предложением была направлена от имени Госкомитета президенту Борису Ельцину 19 июля 1991 года. Реакции не последовало. (...)

Выход есть. Надо просто осознать, что вывезенные капиталы и Стабилизационный фонд, а также нефтяные скважины и алюминиевые заводы – это те же доставшиеся нам в наследство от холодной войны мобилизационные запасы, а вовсе не заработанные нами ресурсы, и попытаться найти им более достойное применение.

Выбранный нами путь ведет нас туда, откуда мы начали. Самое время оглянуться и признать, что ошибочными были сами реформы начала 1990-х. Не стоило пытаться перестраивать примитивными псевдорыночными методами такую сложную и уникальную систему, как советская милитаризованная экономика. Ее следовало прежде всего структурно демилитаризовать административным путем, используя для этого всю мощь государства, и лишь затем уже форсированно переходить к рынку.

Виталий Шлыков – член Совета по внешней и оборонной политике, в начале 1990-х годов заместитель председателя Государственного комитета РСФСР/РФ по оборонным вопросам.

Отсюда: http://www.globalaffairs.ru/number/Nazad-v-buduschee-ili-Ekonomicheskie-uroki-kholodnoi-voiny-19196


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments